Артёму платят премию за работу с ИИ, а дома спрашивают, почему он опять провёл весь вечер за ноутбуком. Нейросеть действительно помогает ему делать полезные вещи. Но закончить становится всё труднее, а на остальную жизнь остаётся всё меньше внимания. В статье — эксперимент METR об ощущении скорости, наблюдение исследователей Berkeley о расширении работы и история о том, как мы начали разбираться с этим в психотерапии.
У меня был готовый ответ на любой намёк.
«Ты слишком много сидишь в чате». — «Я работаю».
«Ты целый день с ним разговариваешь». — «Это инструмент. Все разработчики так работают».
«Ты стал какой-то отсутствующий». — «Я за полгода сделал то, что раньше заняло бы два».
И это не было ложью. У меня выросли метрики. Меня повысили. Мой код ревьюят быстрее, потому что он аккуратный. Мои письма стали такими, что начальник однажды спросил, не ходил ли я на курсы по деловой переписке.
Я ждал очевидных неприятностей, которые заставят остановиться. А у меня — премия за квартал.
Утром я открывал ноутбук, и первая вкладка была не почта и не таск-трекер, а чат. Ещё до кофе. Копировал туда задачу, просил предложить решение. Уточнял, сравнивал варианты, проверял. Иногда за час получалось то, на что прежде ушёл бы день.
А иногда час уходил на обсуждение того, что я мог бы сделать за двадцать минут. В моменте отличить одно от другого было трудно. На экране всё время что-то происходило, и я чувствовал, что продвигаюсь.
По вечерам я садился «на полчаса — добить задачу». Через пятнадцать минут она уже работала. Можно было закрыть ноутбук.
Но тут обнаруживалось, что соседний кусок тоже можно улучшить. Потом — что к нему неплохо бы добавить проверку. Потом приходила новая идея.
Некоторые улучшения действительно были хорошими. Именно поэтому остановиться было так трудно: я каждый раз мог объяснить, зачем нужен следующий шаг.
Моё «ещё полчаса» давно перестало быть единицей времени. Это было заявление о намерениях.
Лена — с ней мы живём — укладывала нашу пятилетнюю Соню одна.
Когда она спрашивала «как день», я отвечал: «Продуктивно».
Когда спрашивала, почему я опять не пришёл вовремя, я тоже рассказывал, сколько сделал.
Список был убедительным. Но Лена спрашивала про вечер, а я отвечал про работу.
Потом случилось собеседование. Я проходил его не потому, что искал место, а чтобы посмотреть рынок. Меня попросили решить задачу на доске. Обычную. Из тех, которые я раньше решал без особенного напряжения.
Я взял маркер и остановился.
В голове было странное ожидание: сейчас появится вариант, и я начну его проверять. Только варианта никто не предлагал.
Я что-то написал. Кажется, даже правильно. Но домой ехал с мыслью: а я вообще ещё умею сам?
Дома открыл чат и спросил, нормально ли разработчику со стажем растеряться на простой задаче. Получил ответ про стресс и волнение.
Это могло быть правдой. По одному собеседованию я не мог установить, что произошло с моими способностями.
Зато про вечера я знал точно: я собирался закончить и не заканчивал.
Постепенно меня стало пугать другое.
Я начал воспринимать обычную жизнь как помеху работе. Ужин прерывал интересный разговор с моделью. Прогулка занимала время, за которое можно было проверить идею. Пока Соня что-то рассказывала, я ловил себя на мысли о том, чем закончилась запущенная задача.
Мне было неприятно это замечать. Я любил дочку. Мне было важно, что происходит у Лены. Но внимание всё чаще оставалось в проекте, даже когда я уже отходил от компьютера.
Работа с ИИ отбирала время не только у семьи и друзей. Сон становился короче, спорт откладывался, отдых переносился на потом. Всё больше моей жизни подстраивалось под следующую задачу.
И у каждого такого вечера было оправдание. Я не просто сидел в интернете. Я создавал работающие вещи. Иногда зарабатывал. Иногда учился тому, до чего раньше не мог добраться месяцами.
На работе за это хвалили.
Получалась странная ситуация: то, из-за чего дома меня становилось всё меньше, на работе считалось признаком моего роста.
Я ещё не знал, можно ли назвать это зависимостью. Меня тревожило то, что происходило без всякого названия: собственные решения закончить переставали работать, а всё остальное всё чаще приходилось втискивать между рабочими сессиями.
На фоне этой тревоги я и записался к психотерапевту.
Мне хотелось понять, насколько всё серьёзно. Я пришёл со сценой у доски: боялся, что разучился думать.
А разбирать мы начали и то, что происходило после работы. Что я собирался сделать вечером. Когда хотел закончить. Почему оставался. Чего лишался, пока продолжал.
Так появились два отдельных вопроса: что я умею без ИИ — и могу ли я закончить работу с ним.
С доской всё было неясно. Возможно, я волновался. Возможно, привык начинать с чужого предложения и растерялся, когда сначала понадобилось сформулировать своё. Проверять это предстояло отдельно.
А вот чтобы заметить, что я второй час продолжаю уже выполненную задачу, исследовать мой интеллект не требовалось.
Мне хотелось делать дальше.
Я долго объяснял это скоростью: раз с ИИ получается больше, значит, время потрачено хорошо.
Но сначала стоило разобраться, что именно я называю скоростью.
В 2025 году METR пригласила 16 опытных разработчиков выполнить 246 реальных задач в проектах, которые они хорошо знали. Для каждой задачи случайно определяли, разрешено ли пользоваться ИИ. Затем сравнивали затраченное время.
При разрешённом ИИ работа в исследованных условиях занимала на 19% больше времени. При этом даже после выполнения задач участники считали, что инструмент ускорил их примерно на 20%. Исследование METR.
Здесь важно понять, что измеряли. Исследователи смотрели, сколько времени требуется на выполнение работы. Они не проверяли, разучились ли участники думать, и не устанавливали у них зависимость.
Этот результат также не означает, что ИИ всегда замедляет разработку. Речь о конкретных задачах и инструментах начала 2025 года. В более позднем исследовании появились признаки ускорения, но авторы столкнулись с отбором участников и задач, который мешал надёжно оценить величину эффекта. Обновление METR, февраль 2026.
Для меня здесь оказался полезен простой вывод: чувство «сегодня я летел» ещё не говорит, сколько работы сделано и сколько времени она заняла.
Я мог быстро получать ответы и медленно завершать задачу. Мог увлечённо перебирать решения, хотя первое уже подходило. Мог считать временем работы только написание кода и не замечать, сколько ушло на переписку и проверку предложенного.
Но даже если бы замеры подтвердили, что я стал быстрее, вопрос с вечерами никуда бы не исчез.
Потому что освободившееся время я занимал новой работой.
Исследователи Berkeley Haas восемь месяцев наблюдали за работой технологической компании примерно с 200 сотрудниками. Они проводили наблюдения и интервью и обнаружили, что с ИИ люди расширяли круг задач и переносили работу на дополнительные часы дня. Возможность сделать больше сопровождалась ростом объёма того, за что они брались. Это наблюдательное исследование; оно не доказывает, что у сотрудников возникла зависимость. Berkeley Haas.
Получается, это два разных вопроса.
Первый: сколько времени занимает определённая задача?
Второй: сколько задач я теперь пытаюсь вместить в день?
Я мог действительно быстрее справляться с первым и всё равно заканчивать позже, потому что каждый раз добавлял второе, третье и четвёртое.
В разговорах о своих вечерах я заметил повторяющуюся вещь.
Успех давал повод продолжать: получилось это — интересно, получится ли следующее?
Неудача тоже давала повод продолжать: решение уже близко, осталось разобраться с одной ошибкой.
Когда всё шло хорошо, хотелось использовать удачный момент. Когда плохо — не хотелось уходить с незавершённой задачей. Я раздражался, уставал, но всё ещё ждал результата.
Причём он иногда действительно появлялся после следующей попытки. Поэтому обещание «ещё один запрос» не выглядело заведомым обманом.
Постепенно первоначальная задача переставала определять конец работы. Я садился получить конкретный результат, а оставался проверять, что ещё возможно. Завершение одного дела открывало несколько новых.
Так работа могла продолжаться и после того, как переставала особенно радовать. Меня удерживало ожидание: сейчас получится именно то, чего я хотел.
Раньше я считал достаточным объяснением то, что очередная доработка полезна. Теперь начал замечать: полезность доработки ничего не говорит о том, почему я должен заниматься ею именно сейчас.
Иногда её действительно требовал срок. Иногда от исправления зависела работа других людей.
А иногда я просто не хотел прерывать занятие, в котором так быстро видел результат.
При этом ни одна отдельная причина остаться не выглядела нелепой. Проблема становилась видна только по целому вечеру.
И по тому, как часто такие вечера повторялись.
Слово «избегание» тоже сначала показалось мне объяснением всего.
У нас с Леной накопились разговоры, которые я откладывал. Пока я занят проектом, к ним можно не приступать. Есть уважительная причина: я работаю.
В такие вечера работа действительно помогала мне отложить неприятное.
Но были и другие. Мы ни о чём не ссорились, я не испытывал особенной тревоги. Я просто видел, что ещё можно сделать, и хотел это попробовать.
На сессиях мы стали разбирать конкретные эпизоды, чтобы не подгонять каждый под одно объяснение.
Иногда я обращался к ИИ, чтобы не мучиться с первым самостоятельным шагом.
Иногда продолжал работу, чтобы отложить разговор.
Иногда — потому что был увлечён и хотел получить ещё один результат.
А иногда действительно выполнял необходимую работу в срок.
Отличать это оказалось полезнее, чем спорить с собой, зависимый я или эффективный.
Мы смотрели, с какой задачей я сел, когда собирался закончить, что произошло в момент остановки и почему я остался.
Постепенно стало понятнее и то, что я называл своим «щитом продуктивности».
За хорошими результатами я прятал вопросы, на которые они не отвечали. Например: почему моё обещание прийти к семье снова оказалось менее обязательным, чем идея, возникшая пять минут назад?
Я всё время пытался доказать, что работа полезна. А беспокоило меня уже другое: я уступал ей всё больше места и всё реже мог выполнить собственное решение от неё оторваться.
Премия подтверждала, что моя работа кому-то нужна. Но она не возвращала вечер, который я обещал провести иначе.
Сначала мне хотелось устроить себе проверку: двадцать минут без нейросети, посмотрим, на что ты способен.
Такой опыт мог быть полезен для вопроса о самостоятельной работе. Но он не проверял моё главное затруднение. Я вполне мог двадцать минут успешно писать код сам, а потом снова просидеть с ИИ до ночи.
Поэтому одну из первых практических проб мы связали с окончанием работы.
Перед обычной несрочной сессией я записал:
Что собираюсь получить. Когда закончу. Что оставлю на следующий раз.
Достаточный результат пришлось сформулировать конкретно. Не «поработать над проектом» и не «довести всё до ума», а, например, исправить одну ошибку и убедиться, что нужный сценарий работает.
Новые идеи я записывал отдельно. Блокнот, к счастью, не предлагал ещё пять способов улучшить блокнот.
Когда подошло время заканчивать, я попробовал заметить, что именно побуждает остаться.
Не потому, что завтра будет поздно. Не потому, что кто-то ждёт. Я боялся потерять интерес и хотел сразу увидеть, получится ли.
Закрывать ноутбук с этим незавершённым желанием оказалось неприятнее, чем я ожидал.
Я не почувствовал себя свободным и спокойным. Ещё некоторое время мысленно возвращался к проекту. Но на следующий день идея была на месте, и возможность заняться ею тоже.
На следующей встрече у нас был конкретный эпизод для обсуждения: что я ожидал от остановки, что почувствовал и что произошло на самом деле.
Если хотите попробовать похожий опыт, выберите одну несрочную рабочую сессию:
- До начала определите достаточный результат и время окончания.
- Возникающие дополнительные задачи записывайте отдельно.
- В намеченной точке остановитесь и отметьте, что побуждает продолжать.
- Позже проверьте последствия остановки и то, что удалось перенести.
Это упражнение для наблюдения за своим поведением. Оно не ставит диагноз и не обещает решить проблему зависимости.
В нашей работе оно стало способом перейти от общего «я слишком много сижу с ИИ» к конкретным трудностям. Где я меняю своё решение. Чего боюсь лишиться. Почему следующая рабочая задача снова оказывается важнее того, что я собирался делать после неё.
Сцену у доски я не забыл. Мне по-прежнему интересно, какие задачи я могу решать самостоятельно и где слишком рано обращаюсь за подсказкой.
Но теперь я не пытаюсь объяснить ею всё остальное.
Я могу сохранять навыки, хорошо работать с ИИ и при этом регулярно нарушать собственное решение закончить. А могу целый день пользоваться нейросетью, завершить нужное и спокойно заняться другими делами.
Меня привела в терапию тревога, что первое постепенно становится моим обычным режимом.
Работа росла. Остальная жизнь сжималась. И самое неудобное было в том, что за работу меня продолжали хвалить.
Раньше я оценивал вечер только по тому, сколько успел сделать.
Теперь хочу учитывать ещё и то, выполнил ли собственное обещание закончить.
Премия никуда не делась. Я просто больше не хочу отвечать ею на любой вопрос о том, как я живу.
Честно и без приговора.
Этот текст — компиляция из моего терапевтического опыта, поданная от лица вымышленного персонажа. Артём, 31 год, тимлид. Совпадения случайны, механизмы — нет.
Источники